Make your own free website on Tripod.com

Глава 4. Родословная моего папы


Итак, мои дорогие дети, я вам расскажу не сказку, а быль про одну маленькую девочку с беленькими, беленькими волосиками и голубыми, голубыми глазками, и с кривыми ножками от наследственного рахита, связанного с папиной родословной линией. Эти ножки лечили, лечили, и в горячий песочек закапывали, на ''золотом бережку'' 16 станции Большого фонтана в Одессе,так и не стали красивыми, длинными, от чего девочка всю жизнь переживала. А еще она не любила манную кашу, и однажды, ложка каши ей была вылита на голову, выведенной из терпения, мамой. Из-за этого девочка горько плакала, жалуясь всем, кто приходил домой. А еще любила класть мамину сумочку на голову, выкрикивая,''сахарное мороженое'', подражая продавцам, приходившим во двор. Ими оказывались китайцы с косами и с банкой мороженого на голове, Так и называли долгое время девочку'' сахарное мороженое''. Научившись говорить, просыпалась ночью, спрашивая маму, любит ли она ее? Ждала ответа. И лишь тогда засыпала, когда мама ее целовала, уверяя, что любит, добавляла, спи, доченька спокойно. ЭТО длилось вовсе не один год! Подражая маме, любила песни петь, и на русском языке, и на украинском языке. Любила слушать сказки, а ,однажды, долго читая, мама вздремнула, устав от вопросов, на очередной ответила, что кащей бессмертный живет в 47 номере. Девочка вскрикнула, разбудив маму. Вот такая чувствительная ко всем разговорам она росла, всю жизнь переживая очень, от грубости, от небрежности отношения к ней, безразлично кто это позволил себе. Но главным было то, что много болела эта девочка, пугая маму, а зачастую и врачей. Лечил эту девочку доктор Фельдман, который жил с ними в одном дворе, и знали его во всем городе, ему верили и доверяли. Он и спас эту девочку от тяжелейшей формы заболевания корью, не веря самому себе, в таком хорошем исходе. Этой девочкой, к вашему удивлению, была ваша мама и бабуля, которая потом думала, что бабулям уже ничего не нужно, не интересно, а детство и юность-бесконечны. Но настало время понять, что бесконечного ничего нет, а ей все интересно, нужно, со всеми зигзагами, которые готовит человеку, жизнь. Напрасно думать, что если бы вернулось прошлое, то оно было бы другим! Нет. Как сказал В. П. Катаев:

"Однажды покинутое, уже больше не возвращается, а если и возвратится, то уже совсем другим."

Читайте, читайте, мои дорогие дети, это очень интересно, хотя не очень весело. Как и все дети, я родилась. Как и все дети, имела двух бабушек и двоих дедушек, о чем узнала намного позже. Родилась в Одессе, на улице Канатной, в доме номер 76, на третьем этаже трехэтажного дома, 24 октября, 1925 года, по новому стилю, в квартире четырехкомнатной, изолированной, у своей бабушки по имени Мира, папиной мамы.

Парадный вход имел мраморные лестницы, а черный- железные, ажурно отлитые. Шаги каждого идущего по ней, звучали на весь двор. Во дворе находился садик, для детских игр. Он был огорожен красивым металлическим забором. Внутри имелись качели, скамеечки, а также сохранился колодец со времен графа Воронцова, но им уже давно никто не пользовался. В садике еще росли деревья, наверное, тоже времен давних, по- моему, акации. Вход в квартиру находился во втором подъезде, за которым имелся черный двор, где имелись жилые квартиры, а также мусорные ящики. Все окна бабушкиных комнат выходили в первый двор. Из кухни дверь вела. на лестницу черного хода, где после революции всегда пахло кошками, а также перестоявшим мусором и грязью. После революции уже на черном ходу не стоял искусственный холодильник, не из чего было готовить много вкусной еды, не топили большую плиту на кухне, не пекли пирогов, соблюдая праздники, не топили куб в туалете, чтобы купаться, не было продуктов, не было топлива, нечего было есть. В этой квартире родился мой папочка в 1898 году, 30 апреля по новому стилю, а также его три сестры, две из них родились до моего папочки. Наверное, начали свою супружескую жизнь и их родные тоже в этой квартире. Они никогда никуда не уезжали, к ним тоже никто в гости не приходил в мою бытность до войны. Я не знаю, как бабушка попала в Одессу, может быть и родилась здесь? Дедушка, я помню, папа мне рассказывал, родом из под Киева, из местечка Калиновка. Как и когда приехал в Одессу, к великому сожаления, не знаю. По имени он был Бениамин, а по фамилии-Шамис. Работал отправителем соли в Одесском порту всю свою трудовую жизнь. Какие у него были сестры, братья, родственники, ничего не знаю. Слишком поздно вспомнила о том, чтобы написать эти воспоминания. Пытаюсь, вспомнить чем по- больше, но это не отвечает моим запросам. А УЗНАТЬ УЖЕ НЕ У КОГО. Я помню, что у бабушки в Одессе жил брат с дочерью и ее семьей. Приходил очень редко к бабушке, я его никогда не видела. К нам никогда не приходил. Все припоминаю, как во сне. Старшая папина сестра по имени Соня, родилась в 1890 году, потом Рива-в 1894 году, потом мой папа в 1898 году, и младшая сестра Берта-в 1906 году. Какие имена у них были в их метрических свидетельствах, а также их настоящие даты и годы рождения, мне не известны. Ориентируюсь по памяти своей. По рассказам моего папы, в детстве его называли Мося. А мальчик, живущий во дворе, имеющий недоразвитый ум, называл моего папу Моца- умный, выражая свое расположение к нему. Будучи уже стареньким, мой папа любил мастерить, чинить электроприборы, а когда все получалось хорошо, сам себя хвалил, вспоминая слова этого мальчика- Моца умный, поэтому и я запомнила. Не могу вспомнить, каким образом, его имя стало официально Ефим Викторович Шамис, естественно, что мое имя было Валентина Ефимовна Шамис, до тех пор, пока не вышла замуж. Но и это изменение фамилии было только в паспорте, до тех пор, пока продолжала работать на том же месте. Сегодня моя фамилия и фамилия моего сына соответствуют фамилии моего мужа. Моя бабушка Мира была очень набожным человеком, соблюдая все обычаи. Никогда в своей жизни не работала, вела хозяйство домашнее, как и все другие бабушки того, до революционного, времени. Каждую пятницу к ней приходил один и тот же бедный человек, который получал от нее пожертвования, называемое на еврейском языке ,, шелохмуныс''. Этот ритуал она соблюдала все время, аж до 1941 года, до начала войны. Делала это потому, что по еврейским законам так положено. Каждую пятницу, когда начинало темнеть, переодевала домашнее платье, одевая праздничное, зажигала свечи, брала библию и начинала молиться до полной темноты, когда зажигался свет, и вся семья садилась к праздничному столу, произнося застольные молитвы шабата, то есть, встречали субботу. Молитву за столом читал глава семьи. Стол всегда накрывался блюдами, соответствующими еврейским законам, для встречи субботы. Дедушка, как я уже писала, работал в порту, у какого-то хозяина, отправителем соли. Ежедневно уходил из дому в 5 часов утра, шел пешком в порт, так как время еще почти ночное, и транспорт еще не работал. С работы приходил поздно, всегда переутомленный, желая отдохнуть. Но бабушка находила повод, как мой папа говорил," грызла'' его. Дедушка по характеру был добрым, спокойным человеком, не вступая в ссору, переживал очень все бабушкины ''лекции'', каждый день по другому поводу, но о неудовлетворенности своей жизнью. На дедушку по характеру, очень походила только одна дочка, папина средняя сестра Рива, или, как ее называли Ригина Викторовна, которая заведовала небольшой сберкассой на улице Свердлова, почти угол улицы Троицкой. В ней она проработала всю свою жизнь до начала войны. Все остальные отличались вспыльчивостью, не выдержанностью, расчетливостью, даже завистью. Бабушка любила говорить:" Вот у других..., и это значило, что зависть брала верх. Хотя все были преданы друг другу, но каждый по-своему, что вызывало перепалки между собой. Все дети закончили, еще до революции, гимназию. Мой папочка- коммерческую Фейга, которая располагалась на улице Ришельевской, к сожалению, не знаю, где учились его три сестры. В 1905 году, в Одессе, был совершен первый еврейский погром, когда моему папочке было всего 7 лет от роду. Но вспоминал очень четко, как прятались всей семьей на чердаке, боялись вернуться домой, так как убитых было много. Голод двадцатых годов, породивший эпидемию сыпного тифа, уносил жизни людей в течение двух- трех дней. В 1922 году, всего 54 лет, умер мой дедушка, папин отец, от сыпного тифа, как жаль, что не пришлось мне с ним познакомится, наверное, мы бы любили друг друга. Мог бы еще жить, да жить. События нагрянувшей революции, голод, безработица, смерть дедушки, пошатнули устои семьи, где всегда была в помощь по хозяйству, домработница, особенно, в период папиного детства, когда учился в младших классах гимназии, Праздники праздновали по религиозным законам торы и библии. За этим следила бабушка строго. Готовилось все заранее, особенно пироги, вертуты с вареньем, орехами и изюмом, варили вкусные блюда пищи, о чем мне часто рассказывал папа. Особенно он любил бабку из картофеля, рецепт приготовления, конечно, не знал, но очень жалел, так как бабушки уже не было на свете. Спросить- не у кого. Все хорошо в свое время, или каждому овощу- своя пора. От него же я узнала о его больших проказах, которые чреваты были наказаниями, но сила его побеждала. Он их не боялся, доводил до исступления свою маму, во имя своих удовольствий. Сколько пережила бедная бабушка, тогда еще совсем молодая, от неуправляемого ребенка. А этот ребенок, залезал под кровать, справляясь быстро и с мамой, и со старшими сестрами, которые пытались палками, швабрами, достать его из под кровати, но все их вооружение, переходило во владение ребенка, оставляя нападающих безоружными. Любя футбол, убегал через черный ход, на Куликовое поле, где происходила игра. За ним бежала его мама, одной рукой держала шапку и галоши, а другой- пальто. Увидев такую картину, он требовал положить все на камень и уйти, предвидя наказание. А в самом деле, какой футбол, в шапке, пальто и галошах? Он совершал и другие проказы, любя сладости. Их готовили заранее, помещали в холодильник, а папа и туда добирался, надкусывая многие кусочки, но это выяснялось тогда, когда наступал праздник, а бабушка грешила на крыс, не разрешала это есть, хотела выбросить все. Но ребенок возражал, ссылаясь на то, что не боится ничего, и съест все сам. Конечно, вина была бабушкина, если бы не прятала, не было бы жадности, не было бы таких волнений. Не возможно долго объедаться, поэтому наготовив много и разрешив есть до отвала, жадность сразу же бы пропала. Появилось бы полное равнодушие к этим сладостям. На печку кафельную, куда и добраться невозможно, прятались банки с вареньем, кошерная посуда, перетопленное сливочное масло и еще бог знает что. В гостиной, которая теперь превратилась в спальню, стояло пианино, на котором когда- то учились играть подрастающие дети, теперь спали на кровати бабушка со старшей дочкой Соней, Софией Вениаминовной, а возле пианино, на козлах покрытых досками, а сверху на них - соломенный матрац, на котором спала тетя Рива. Бабушка вела хозяйство для всей семьи, что было совсем не по душе моей мамочке. Она должна была подчиняться тому, что нравилось бабушке, есть в то время, когда все, а главное то, что было принято в бабушкином доме. Я ей сочувствовала, когда выросла, когда разобралась в том, какое воспитание получила мамочка, и какое могла дать своим детям папина мама. Моя мамочка мечтала жить отдельно. Старшие сестры вели очень замкнутый образ жизни всегда, а особенно в то голодное и безработное время. За них и за себя любила гулять младшая сестра моего папы, Берта, которой тогда было всего 18 лет. Вскоре она вышла замуж за парня такого же возраста, без специальности, по имени Лева, Лев Глик, а отчество не помню. Он был из бывших аристократов, но отца уже не было в живых, а сложности нового времени после революционного, имели все одинаковые. У них родилась дочь, Минна, младше меня на год. Когда я начала уже ходить, а она была еще в детской кроватке, несколько месяцев от роду, я подходила к ней, приносила свои какие-то туфельки, и просила ее встать, надев мои, понимая, что причина в отсутствии обуви. Говорить я тоже еще не умела, имея возраст немного больше года. Но, нашла возможность выразить свою мысль на собственном языке: Минна, опай, опай, мол что лежишь, дурака валяешь, не встаешь. Вот, когда еще зародилась доброта в моей душе. Нет, с ней нужно родиться. Иначе дело не пойдет, не приобретешь нигде, научить этому невозможно. Мне это доказала моя собственная жизнь. Когда мне было два года, не имея работы, средств для существования, мы уехали в Москву, куда до нас, приехала семья маминой сестры с мужем Бенционом Давыдовичем и двумя девочками. На улице Канатной я уже никогда не жила.