Make your own free website on Tripod.com

Глава 5. Родословная моей мамы


Как у всех детей, у меня было две бабушки. Про одну уже много рассказала, про папину маму, мою бабушку Миру. Другой бабушкой была мамина мама, которую звали Нэна Соломоновна, а фамилию забыла. Для меня была бабушкой Ниной Из Украинского села, недалеко от города ЕЛИСАВЕТГРАДА, а после -переименован в Кировоград. Отец бабушки работал у помещика управляющим имения, а мама бабушки рано умерла, в отличии от отца, который прожил 101год. У бабушки было два родных брата, которые сбежали в Америку как-только началась революция. Старший по имени Иуда, стал фабрикантом, а младший – Муня, работал у хозяина, конечно же , один был богат, а другой-так себе жил. Оба имели своих детей и жен. Жили они в Нью-Йорке. Мне очень жаль, что не могу найти родственников, хотя и в четвёртом поколении. Это не возможно из-за отсутствия очень многих данных в моей памяти, поздно взялась писать и вспоминать, не у кого уже спросить. Я осталась единственным представителем прямым из маминого рода. А внучатые племянники-не знают, ожидая прочесть мои воспоминания. Мой прадедушка говорил, что 101год, всё равно, что один, всё, что прошло, уже не греет. Был высокого роста, сильный, широкоплечий, с красивыми волосами и пышными усами, больше похожий на немца, чем на еврея. Я его, конечно, не видела, это всё из рассказов моей мамочки. Разговаривал на украинском языке, прожив всю жизнь на Украине, в украинском селе. Бабушку помню очень хорошо, родилась она в1862 году, а умерла в 1951, живя с младшей дочерью, маминой сестрой Раисой Григорьевной. По своему характеру всю жизнь была активной, деятельной, достаточно умной, умела руководить хозяйством в своей семье, будучи командиром семейного'' корабля''. Её муж, мой дедушка, Гершл-Григорий, по фамилии Финкель, имел родного брата, которого звали Бенямин, к сожалению, я их не знала, так как умерли , когда я была ещё маленькой, и не помню никого. О дедушке сужу по рассказам моей мамочки и по портрету. Был красивый, голубоглазый, с красивой шевелюрой светлых волос. Семья бабушки с дедушкой проживала в городе Елисаветграде, который всем знаком, как Кировоград. Имели свой двухэтажный дом, в котором на первом этаже размещалась кухня, кладовые, прислуга, повар и дворник, а на втором- спальни четырех дочек, а так же их мамы с папой- моими бабушкой и дедушкой. Дом был обставлен красивой мебелью, гостиная-голубая, столовая-зеленая, а детские какие-то другие. Вся семья была красиво одета по моде и по погоде. Во дворе росли деревья, цветы, имелись скамейки для отдыха, а зимой заливали каток, чтобы дети с подругами катались на виду у бабушки. Детей учили французскому языку и пению, имея способности к искусству, две дочки хорошо пели. Это была моя мамочка и её старшая сестра. Семья жила очень красиво, со вкусом накрывались столы и ели прекрасную пищу. Отношения между членами семьи, а также со всеми окружающими в доме, соблюдались дружескими и доброжелательными. Дедушка работал, не имея никакого отношения к хозяйству, обеспечивая своей семье счастливую жизнь. Он имел ателье – мастерскую по пошиву мужских костюмов и пальто, обеспечивая заказчика прекрасным выбором материалов высокого качества, а также различных цветов и выделки. Дедушка кроил, его брат-шил. Вот и весь штат. Своим трудом они обеспечивали счастливую жизнь своим семьям. Все четыре дочки окончили гимназию. Старшая мамина сестра по имени Соня или Софья Григорьевна, после окончания гимназии, училась в Киеве, мечтая быть педагогом русского языка и литературы, но революция и замужество прервали её учёбу, хотя оставалось очень мало. Моя мамочка по имени Беляня, а полностью-Изабелла Григорьевна, после окончания гимназии, занималась в городе Харькове и закончив, получила диплом зубного врача. Она закончила зубоврачебную школу знаменитого профессора Гофунга. Третья сестра, еле-еле закончила гимназию, не любила учиться, любила наряды, в чём ей не отказывал отец, балуя и очень любя её, так как была похожа на него. Никто ей не нравился, очень разборчива, как в еде, так и в людях, а в добавок и насмешницей славилась. Это была моя тётя Маня, Мария Григорьевна. Но была ещё младшая сестра, которая до революции не успела закончить гимназию, так как не хватало возраста, поэтому занималась ещё много лет, не думая ни о чём другом, даже о том, что настало время и замуж выйти. По имени она была Рая, Раиса Григорьевна. Старшая мамина сестра, Сонечка, Софья Григорьевна, отличалась своей скромностью, преданностью, серьёзностью, не очень разговорчивая, умела петь, знала литературу, не была расточительна, но очень добрая, была ''человеком в себе''. Для моей мамочки она была лучшим другом, второй мамой, а может быть и ближе, так как больше понимала, помогая советами и делом. Ещё до революции, она вышла замуж за купца второй гильдии, Григория Абрамовича Слуцкого из маленького городка по названию Голта, вблизи Кировограда, где имел свой магазин прекрасных импортных товаров, которые привозил из ближайших стран мира, как Польша, Румыния, а может быть и других. Любил одеваться, как денди, и наряжал свою семью. Имел брата младшего, Марка Абрамовича, их отец рано умер, а мать вышла вторично замуж за Александра Акивенса, с которым прожила долго, родив двух дочек и одного сына по имени Муня, а дочек звали Хаичка и Нюра. У Софьи Григорьевны и Григория Абрамовича родились две дочки. Одна, старшая, по имени Лиля в 1914 году, а вторая по имени Лора, Лариса, в 1917 году. Софья Григорьевна, будучи очень преданным человеком, никогда не разъезжала с мужем, хотя он её много раз просил, боялась оставлять детей и всё хозяйство, а так же магазин, на нянек, продавцов, прислуг, которым совершенно не доверяла. Брат Григория Абрамовича, Марк Абрамович, был красив, ленив, хитёр, беззаботный, молодой, но очень скуп по характеру. Любил заигрывать с девочками, обманывая их, если удавалось. Жизнь в даме моей тёти Сони и дяди Гриши была счастливая, красивая, зажиточная с няней и прислугами. Поэтому к ним любили приезжать в гости, будучи ещё не замужем, моя мамочка и её сестра Маня из Кировограда, которая и познакомилась со своим будущим мужем Бенционом Давыдовичем Вельтером. Семья Вельтеров жила в совсем другом городе, по названию Балта. Они имели свой кирпичный завод, и какие-то ещё магазины, будучи самыми богатыми людьми города. Бенцион, влюбившись в Маню, очень долго не получал её согласия на брак. Я, думаю, что просто не любила его, будучи очень красивой и разборчивой. Она нравилась и Марку Слуцкому, но и он ей не нравился. Под воздействием уговоров, как старшей сестры так и своих родителей, она дала согласие на брак. В 1917 году у них родилась старшая дочка Адель Бенционовна, а в 1923 году младшая дочь Лидочка, которая была очень похожа на свою мамочку, такая же голубоглазая, белолицая, светловолосая, которую безумно любила её мама, моя тётя Маня. Старшая дочь была очень похожа на своего папочку, дядю Беньчика, такая же, с чёрными глазами, смуглая и с черными волосами.. Дядя Беньчик очень любил свою жену и семью, создавал им прекрасную жизнь, с прислугой, няней, красивой одеждой. Тётя Маня дожила до 92 лет, никогда не работала, на много лет пережила мужа, никогда не спешила на работу, боясь опоздать, красиво вела своё домашнее хозяйство, очень любила всю свою родню, включая всех племянниц. В семье дяди Беньчика родителей был ещё сын, младший, брат дяди, Самуил Давыдович Вельтер и шесть сестёр, мама и папа. Все дети были ещё не замужем и брат не женат. Моя тётя Маня не нашла общий язык со всей семьёй Вельтеров. Их воспитание и образ жизни очень отличались от семьи Финкель, от семьи, где выросли все сёстры-Соня, Маня, Беляня. Рая. Семья Вельтеров была скупой, расчётливой, даже жадной и скрытой, в отличие от Финкель. Вельтеры умели держать деньги крепко, стараясь не выпускать из рук. Но так или иначе, все были богатыми и жили прекрасно. Никому не приходило в голову, что могут начаться еврейские погромы, революция, которая возглавлялась большевиками, ничуть не отличающимися от бандитов- погромщиков, нужно будет бросать всё, убегая в чём стоишь, спасая себе жизнь, оставляя всё на произвол судьбы, бандитам. Начали национализировать, отобрали у Григория Абрамовича магазин, дом, а у Вельтеров кирпичный завод, магазины, и многое другое,о чём не имею никакого представления. Начался произвол новых властей в лице большевиков-бандитов. В Одессу сбежались все из Кировограда, Голты и Балты, а также из Харькова приехала моя мамочка, после получения диплома зубного врача. У дедушки забрали мастерскую, много товаров и всё, что было в доме. Дедушкин дом, к великому удивлению, остался за ним. Семья Вельтеров, т.е. дядя Беньчик, тётя Маня и дети, сняли себе квартиру на улице Княжеской, где прожили совсем недолго, уехав в Москву на постоянное жительство. Дядя Гриша, муж тёти Сони, купил четырехкомнатную квартиру на улице Троицкой, дом номер 5, на четвертом этаже, который был последний. Из них- две с отдельными ходами, а две смежные. Одна 25квадратных метров, два окна на улицу,другая 15метров квадратных, одно окно во двор, третья-столовая с окном во двор. В ней было три двери, одна из коридора, ведущего на парадную,другая – в коридор, ведущий в кухню и третья дверь от четвертой комнаты с окном и балконом на Троицкую улицу. В этой квартире разместились тетя Соня с мужем и дачками, а также дедушка с бабушкой, моя мамочка и её младшая сестра Рая. Дедушка купил моей мамочке зубоврачебный кабинет, кресло со всеми приспособлениями, такими как вращение, отбрасывания спинки и другими, которых уже не помню. Это кресло называлось ''ашевское', откуда появилось это название, я не знаю, но думаю, что от немецкой фирмы, изготавливающей именно их. Ещё бормашину, столик специальный, для удобства расположения инструмента, для лечения больного, все необходимые инструменты, а также полный набор щипцов, для удаления зубов. Вела ли моя мама дома приём больных до моего рождения и до замужества, мне не известно. Но я знаю точно, что пользовалась им, начиная с моего десятилетнего возраста, по деревням, где ей приходилось работать до и после войны. Я думаю, что мой дедушка, покупая это кабинет, рассчитывал на более счастливую жизнь своей дочери, такой красивой и способной. К моей великой жалости, жизнь её была очень сложной и тяжелой. А дедушка, наверное, дома подрабатывал, жить- то надо было, а других доходов не было, он ведь был портным. Григорий Абрамович собирался открыть магазин, а может быть, и уже открыл, так как начался НЭП. Все думали, что будет какая-то возможность, вздохнуть после такого голода, валяющихся на улице трупов, сыпного тифа. В 1922 году, заразившись сыпным тифом у сапожника, куда отнёс чинить свои туфли, скоропостижно умер в течение нескольких дней. Это было страшным горем для всей семьи. Рухнула вся надежда, опора, остались сиротами две дочки, одна-пяти лет, а другая-восьми. Тётя Соня потеряла зрение одного глаза, образовалось бельмо, от слёз и тяжелых переживаний. Моя мамочка вышла замуж в 1923 году и ушла к мужу жить, на улицу Канатную 76, о чём вы, мои дорогие дети, уже знаете. В те годы медицина ещё не была на высоком уровне, поэтому так осталась без зрения на один глаз тётя Соня. Дедушка умер через несколько лет, только забыла при каких обстоятельствах. Но помню, из рассказов моей двоюродной сестрички Лорочки, младшей дочки тёти Сони, живя в одной квартире, в чём-то помогала ему в раннем детстве, любил её очень, и она вспоминала его доброту и красоту. Я себя хорошо помню с шести лет, но и помню, когда меня Лорочка со своей подружкой Катей, учили правильно произносить имя Лорочки, так как я её называла Рола. Я их очень веселила, так как по слогам, повторяя правильно, а вместе всё равно произносила Рола. Я же помню дедушку только по большому семейному портрету, который висел над кроватью в комнате, где жили бабушка, тётя Рая, а до этого ещё, моя мамочка и дедушка, правда, не знаю, как все умещались в 15 квадратных метрах, об этом спросить уже не у кого. Отдельная квартира стала коммунальная, отобрали комнату с балконом и столовую, как тогда называли-''уплотнили'', как будто бы это сельди в бочке, давай, прижмём их, нашли подходящее слово эти твёрдолобики-большевики. Но это и понятно, ведь лозунг их - кто был никем, тот станет всем. Такие слова, известные всем, из интернационала. Софья Григорьевна осталась с двумя подрастающими девочками в одной комнате, а бабушка и тётя Рая в другой, которая имела 15 квадратных метров. Как они могли сделать такую подлость, за что? Их соседями оказалась русская семья, всего из троих человек, причём сыну было всего 7 лет. Столовая стала проходной комнатой, что оказалось для всех неудобным и кто-то разгородил её так, что образовалось ещё два коридора, один из которых стал продолжением коридора от входной двери в квартиру, а второй, перпендикулярно ему, до двери в кухню. Перегородка по высоте равнялась три четверти от высоты комнаты, чтобы сохранилось немного освещения от отгороженного окна. Фраза получилась такой же нескладной, как и квартира, которую изуродовали. Перегородка, сделанная из фанеры, и только с одной стороны, не обклеенная обоями, выглядела очень убого. Ремонтами домоуправление не занималось, а у жильцов на еду не хватало, никто не думал о красоте и чистоте. Куб для купания в ванной, никто не топил, купаться не возможно было, всё обветшало, требовало большого ремонта, но убожество жизни, потери членов семьи, превратило жизнь в жалкое существование. Тётя Соня пошла работать на фабрику в столовую подавальщицей, вставала очень, очень рано, шла далеко пешком, так как транспорт ещё не работал, не взирая на погоду, и в дождь, и в снег, и зимой, и летом. Лорочка начала вести хозяйство дома, когда ей было 7 лет, да, я не оговорилась. Мама ей оставляла один рубль, на который она покупала продукты, для приготовления обеда, умея сэкономить 5 копеек, за которые покупала себе пирожное и стакан сладкой сельтерской воды. Квартиру на Троицкой 5 я помню очень хорошо с раннего детства. Парадный ход с улицы, мраморные лестницы, очень красивые витые заграждения, к которым крепились перила лестниц, прекрасные окна с цветными стёклами, разрисованный потолок на четвертом этаже парадной. Двери парадного входа были массивными, изготовленными из хорошего дерева, и располагались рядом с воротами. Наверное, когда-то на ночь закрывались, так как имели смотровое окошко, загороженное металлической решеткой, через которую смотрел сторож, сидящий за крытыми дверями. Возле него имелся звоночек, спрашивая жильца, впустить ли не знакомого человека. Конечно, после революции, никакого сторожа не было, парадная уже не закрывалась, из 8 семейств, проживающих на всех четырёх этажах, стало, как минимум 16 а то и больше. Пьяные поздно вечером под лестницей пачкали, пугая своим присутствием, соседей или их гостей. Этот дом находился на расстоянии двух домов от улицы Маразлиевской, расположенной перпендикулярно. Название улица получила в честь градоначальника ещё в конце 19 века, по фамилии Маразли, грека по национальности, но родившегося в Одессе, для которой так много сделал за свои собственные сбережения, не отбирая ничего, отдавал так много, построил и эту улицу, которая отличалась от многих других, красотой домов, заселённых знаменитыми людьми города. Об этом я уже писала вначале. Для большевиков не было ничего дорого, люди ничего не представляли, улицу переименовали, дав ей имя Энгельса. Какое отношение имел он к строительству этой улицы и вообще к Одессе? Как и все бандиты в лице Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина? Единственная их заслуга была в том, что они уничтожили память об основателях города, лишили прав интеллигенцию, вплоть до того, что увольняли с работы, заменяя их безграмотными большевиками и это было в течение всей моей жизни в Одессе. А тогда, в двадцатых годах, разрушили прекрасную Михайловскую церковь на Маразлиевской улице, построив на этом месте, 5 этажное здание ЧК, где заседала ''чрезвычайная комиссия'', которая требовала от ни в чём не повинных людей, золото, золотые монеты, бриллианты. Почему?, кто им дал право лишать людей того, что ими было заработано, либо получено в наследство от близких и родных людей, или в подарок к свадьбе и вообще, кому какое дело? Были люди, которые вообще никогда ничего не имели, но пытали всех одинаково, самыми различными способами. Их били, пускали пар, повышая температуру, лишали еды, даже той похлёбки, а по ночам их расстреливали, от этих звуков, никто не мог спать, в том числе и мои близкие и любимые люди, проживающие на Троицкой 5. Сколько погибло невиновных ни в чём людей, если бы был жив тёти Сони муж, Григорий Абрамович, то ему бы досталась такая же доля, как мужу моей тёти Мани, Бенциону Давыдовичу, которому пришлось снять с пальца жены кольцо золотое с бриллиантом и такие же серьги с ушей, отдать карателям, которые издевались над ним в Московской тюрьме, требуя золотые драгоценности. Это он мне рассказал, когда уже была взрослой, а он старым, как доводили его до полусмерти, пуская в камеру пар, повышая температуру и количество. Он начинал раздеваться, доходил до голого состояния и теряя сознание, был приведен в чувство, струёй холодной воды. Пока не отдал то, что имел. Этот страшный период жизни людей, главным образом евреев, назывался в народе ''золотухой''. Можете ли вы себе представить, мои дорогие дети, что такое могло бы случиться сейчас, в той же стране, откуда мы убежали? Либо в любой другой стране мира, какую бучу это вызвало и в той стране и в мире? А тогда, все молчали, боясь открыть рот, иначе были бы тут же убиты, а семья выслана на каторгу с конфискацией имущества, а малые дети, были бы отправлены в детские дома, никогда ничего не узнав правдивого о своих родных, названных врагами народа. Вот такая была жизнь, одна большая тюрьма, названная Советским Союзом, под руководством великих вождей, мудрых и любимых бандитов, уничтоживших миллионы людей, во время их правления. Это были Ленин и Сталин, чья вина перед своим народом, почему-то им осталась не наказанной? Об этом знают все, живущие на земле, мало-мальски грамотные, люди. Извините, мои дорогие, я отвлеклась. Плохое зрение тёти Сони, не давало возможности ей заниматься умственным трудом. Тётя Соня бросила работать на фабрике, и начала работать в книжном магазине, в нотном отделе продавщицей. Эта работа была ей по душе, приходили интересные по содержанию люди, интересующиеся музыкой, которую тётя хорошо знала, умея петь, имея природный дар. Все боялись друг друга, в гости не приходили, конечно, чужие люди, а родные и близкие, объединялись ещё теснее, имея с кем поговорить, посоветоваться. Люди чужие боялись слежки, доносов, так как появились внештатные шпионы, которые входили в доверие, работая вместе с людьми, одной организации, либо завода, да это не важно где. Важно было то, что доносили в НКВД, о тех людях, которыми интересовались местные власти. Особенно страшно было рассказывать анекдоты в чужом обществе, да ещё о политике, высмеивая настоящую жизнь, или же на другую тему, из которой можно было раздуть дело, которое называлось ''враг народа''или предатель, затесавшийся в честные ряды большевиков, и ещё, и ещё. Главным было страшные наказания, пять- таки, ни в чём не повинных людей, любящих посмеяться, услышав что-то остроумно сказанное. Сколько тысяч таких несчастных людей погибло в далеких северных тюрьмах, лагерях, на лесопилках, где труд был совершенно не по силам, истощённым заключённым. Бабушка Нэна сконцентрировала своё внимание на своей младшей дочери Рае, которая бесконечно училась. Закончив строительный техникум, поступила в строительный институт. Будучи совсем не молодой студенткой, ей приходилось много заниматься, чтобы не отставать от молодых. Замужем она ещё не была, а было ей 35 лет, а может быть, я ошибаюсь, но всё равно не на много. Больше всех сестёр, волновалась бабушка. Все женихи ей не нравились, так как искала сама не знаю какого. А их было много. Однажды, когда я была маленькой, не понимая, что можно говорить, а что лучше промолчать, выболтала бабушке тайну, которую все сёстры от неё скрывали. Дело заключалось в том, что тётя Рая, отказала одному жениху, за которого бабушка хотела её выдать замуж. Узнав от меня, пришла домой, на Троицкую 5, закатила истерику, а я осталась виноватой. Не так много лет прошло после революции, НЭП закончился очень бесславно для тех, кто поверил Советской власти, вложив последние деньги кто во что, то-ли магазин, то-ли ресторан, то-ли какую-то мастерскую, или даже производство. Милые власти обманули опять миллионы людей по стране, забрав всё, ликвидировав, НЭП, при котором люди могли хотя бы не голодать, имея возможность работать. На Троицкой 5, стало уже давно грустно и пусто. Голод 1932 года унес на Украине огромное количество жизней. Раскулачивание крестьян, выселение их из собственных домов и отправка в Сибирь, где погибали ни за что те, кто кормил город, погибая от голода. А в чём была их вина? В том, что имели одну корову и лошадь, чтобы прокормить свою семью, имея мал- мала меньше детей. Советская власть не могла выдержать то, что при НЭПе, всё продукты были вдоволь, а также дешевле, настроение людей улучшилось, даже не верится, что такая огромная страна, умных и грамотных людей, допустила до таких издевательств и обманов. А теперь, мои дорогие дети, я вам ещё что-то расскажу. Ведь мы уже вернулись из Москвы, и опять в Одессу. Читайте, читайте – это очень интересно, но...не очень весело. Мои родные сняли на улице Садовой, дом 7, кв6, одну комнату, длинную и узкую, на четвертом этаже четырёх этажного дома, в 3х комнатной квартире, хозяином которой был Шмилик Бидерман. Он очень боялся ''уплотнения'', т.е. изъятия жилплощади дорогими властями города. Хотя семья была большая, шесть человек, но разве это кого- то интересовало, главное, нужно было отбирать и наказывать. Мы платили ежемесячно хозяину за квартиру, что его очень устраивало. Мне было всего четыре года, когда мы въехали в квартиру, надеясь скоро выехать, не знаю только на что. Нет ничего более постоянного, чем временное. Мы прожили в этой квартире 13 лет, до начала Второй мировой войны. Приходилось проходить через их гостиную, что не устраивало ни Бидерманов, ни нас. У Бидемана была жена, Бобця, мать около 90 лет, дочь Фаня с мужем, а младшая дочь Маня, самая красивая, жила с мужем чекистом, которого звали Лёней, где-то, в другой квартире. На Донбассе, жила старшая дочь Соня с семьёй. Муж младшей дочери, любил играть со мной, не имея своих детей. Он садил меня на руки, а я его развлекала своей болтовнёй, доводя до смеха, веселила. В конце-концов, Шмилик, хозяин квартиры, предложил нам переселиться в столовую, которая была от них изолирована, а окно выходило во двор, 28 квадратных метров, к комнате принадлежал маленький коридорчик тоже с окном во двор, а также туалет и водопровод с краном. Когда-то, это была очень большая квартира, и коридорчик отделял парадную её часть, куда мы входили по мраморным лестницам, от той части, в которую попадали через чёрный ход по железным лестницам со двора. Там и находилась большая кухня, ванная комната, водопровод, а также три большие комнаты, окна которых располагались рядом, вдоль длины стены дома. Когда мы переехали, дверь из маленького коридорчика была замурована, тем самым образовав, две квартиры. Мы с семьёй Бидерманов имели общую входную парадную дверь и больше ничего. Войдя в коридор, мы поворачивали к себе направо, а они- налево. В коридорчике печник нам сделал плиту, которая нас обогревала, во время купания зимой, а также и приготовления пищи, конечно, если было из чего. Тепло попадало и в комнату, если двери были открыты. Это давало возможность не топить часто большую кафельную печь. Топливо находилось в подвале, в конце двора, а мы жили на четвёртом этаже, который имел 96 высоких ступенек. Наша комната имела 5 углов, так как стена, выходящая во двор, была срезана под углом, к основным стенам дома. На ней под углом располагались окна всех этажей, давая возможность попаданию солнца, не только летом. Комната была северного направления, холодная, так как одна стена выходила по всей длине на парадный ход, а другая, параллельная ей, в соседний двор. В квартире с чёрного хода жила одна только русская семья, всего четыре человека, из них маленькая девочка, примерно, моего возраста, бабушка, мама и папа девочки. В нашей квартире тоже было всего три комнаты, но нас было 9 человек, нас трое, и у Бидерманов -6. Мы все были лишены настоящей кухни и тех удобств, которые достались семье в 4 человека. Их никто не уплотнял, ничего не отбирал, их власть, давала им возможность жить, а на Троицкой 5, моим дорогим и любимым искалечили жизнь. Никто не имел отдельной комнаты, образовав общежитие, а не удовольствие от жизни. Только теперь, когда я уже прожила в Америке 17 лет, когда уже и в России, и на Украине, все имеют право занимать площадь любого размера, даже являющуюся их собственностью, мне ещё больше стало больно и обидно за всех, кто жил в 20 веке, который уничтожили бандиты- большевики, дай Бог, чтобы никому, никогда, это даже не приснилось. Мы жили в этой комнате втроём, даже не помышляя о двух, хотя всю свою жизнь не имела кровати, спала на диване. По середине комнаты стоял раздвижной, обеденный стол, а вокруг остальная мебель. С правой стороны от входной двери в комнату, посередине стены, стоял диван, старинный, с высокой спинкой, вверху которой, имелась полочка, вдоль длины дивана, а также аптечка, для лекарств. Сидение дивана подымалось, а могло и быть снятым по собственному желанию, обтянуто искусственной кожей, мягкое от наличия пружин. На нём ночью я спала, а днём –сидели свои и чужие, спали, если нужно было отдохнуть. У противоположной стены, с другой стороны стола, стояла кровать, на которой спали мама с папой. У окна стоял письменный стол, образуя треугольник, с боковой стороной дивана, где находилась моя детская, игрушечная, мебель, а также куклы, с которыми играла, шила красивые платья, наряжая их. А за письменным столом, была дверь в коридорчик, служивший нам кухней. Рядом с дверью стоял буфет, старинный, большой, под углом, за ним хранилось то, что не нужно было ежедневно употреблять. Туалетный столик стоял между буфетом и маминой кроватью. На нём стояло маленькое складное трюмо, состоящее из трех частей с зеркалами, а также ваза для цветов и всякая парфюмерия, для мамы. Возле входной двери, стоял шкаф и за ним высокая, кафельная печь, отапливалась дровами и углём. С другой стороны двери стояла на полу вешалка. Мебель вся была не новая, купленная в скупочном магазине, но простояла и служила нам 13 лет, до начала Второй мировой войны, а потом была забрана соседями, как и всё остальное, что пришлось оставить, уезжая в эвакуацию, спасаясь от фашистских захватчиков, а также от местных антисемитов, живших за закрытой дверью, в продолжении нашей квартиры. Они ждали немцев, как и многие другие антисемиты, даже не боялись бомбёжек, говорили, что бомбы бросают не для того, что бы их убивать, а для уничтожения евреев. Наша жизнь была направлена на то, что бы было, что поесть, да необходимое надеть на себя. Такова была судьба интеллигенции, которую умные ''толстолобики'' в правительстве, назвали прослойкой в ''прекрасном'' испечённом пироге, названном, ''властью рабочих и крестьян''. А такая мелочь, как интеллигенция, какие-то врачи, инженеры, учёные, изобретатели, могли бы и в тюрьмах посидеть, нечего разоблачать и предъявлять претензии, вступать в споры с бездарными членами партии, которые диктовали им как правильно по -научному поступать, лечить. Но, дорогие мои дети, возвращаюсь к своему детству и к улице Садовой. Наш сосед, Шмилик, по профессии был ювелир, работал дома, выполняя чьи-то заказы, учитывая уже старый возраст и сложность в устройстве на работу. В углу, за туалетом, стоял его рабочий столик, а за его спиной, на топчане, спала его старенькая мама, на твёрдом матраце. Сгорбленная, умненькая старушка, разговаривала только на еврейском языке, помнила приход поляков в Бердичев на Украине, ничего не слышала, но очень хорошо могла разбираться во всем, что происходило в семье сына. В комнаты её не впускали, ни внуки, ни сын с невесткой. Они брезгали ею, а я и моя мамочка очень жалели и любили. Мы её угощали, беседовали, понимали, о чём она говорит, и она понимала маму по движению губ. Но ей не разрешали вообще к нам заходить, и приходилось делать это тайком, так как мы были её отдушиной в жизни, в чём очень нуждалась. От неё я научилась очень рано понимать ''идыш'', слушая сказки, которые были былью. Всё, о чём рассказывала, звучало смешно, выразительно, запомнилось мне на долгие годы, напоминая выражения Шолом- Алейхима. Очень рано научила меня понимать, который час на стенных, висячих часах. Мне приходилось оставаться одной дома, отказавшись категорически от детского сада, пробыв там всего один день. Годы моего запомнившегося детства- годы голода и лишений, поэтому мне оставляла мама еду, в виде кусочка мaмaлыги и двух кусочков сахара рафинада. Эту старушку мы с мамой называли ''бабой'', хотя её имя было Ривка, нам хотелось согреть его. Мне никогда не было жаль отдать ей, оставленную еду, наоборот, это радовало меня. Она никак не могла понять как же меня зовут. Так как она не знала русского языка, то и моё имя ей ассоциировалось с именами трёх внучек, либо Маня либо Фаня, либо Соня, но произносила она совсем не так, а Маньке, Фаньке, Соньке. Но, когда узнавала, что не так, задавала очень логичный вопрос, произнося на еврейском языке, ''а как же''? Не в состоянии постичь эту науку, называла меня каждый день одним из перечисленных имён. У меня получилось добавочных три имени. Конечно, никто так меня не называл, только ''баба''. Она понимала, что я одна, её никто не просил, но приходила проверить, чем я занимаюсь, а я любила шить наряды куклам, из тряпочек красивых, шелковых, бархатных и других, которые мне давала мамина портниха. Бабу увёз сын к старшему брату, её сыну, в тот же город Бердичев, о котором слышала много из рассказов Бабы. Как горько я плакала, узнав об её отъезде! Мне уже было 10 лет, я уже ездила сама в трамвае номер 23, от главпочтампта на Садовой до улицы Канатной 76, где жили сёстры и мама моего папы, либо до Троицкой 5, где ещё жили сёстры моей мамы. Мои бабушки не уделяли мне внимания в моём детстве, поэтому очень была привязана к Бабе, не считая её чужой. Мамина мама была привязана к своему дому, который находился в Кировограде. Это был старый дом, где когда-то жила вся семья, ещё до революции, чудом уцелевший, и жили в нём квартиросъёмщики. Бабушка занималась ремонтами, иначе там невозможно было бы жить, получая деньги от жильцов. Приезжая домой, ей не сиделось, так как не любила домашнее хозяйство. Мысли об отъезде приходили внезапно, собрав свой походный чемодан, вдруг объявляла, что уезжает. Мама часто узнавала только через несколько дней, побывав в магазине, у своей сестры, Сони, которая работала всего один квартал от нас, на углу Дерибасовской и Преображенской, как я уже упоминала, в нотном отделе. А папина мама, посещала только Привоз, так назывался рынок, самый большой в Одессе. О нём писали Катаев, Паустовский, Бабель, и очень многие другие писатели, которым хотелось, хотя бы что- нибудь сказать об Одессе. В детстве я часто болела, оставаясь одна дома, находилась в постели на диване, так как не имела своей кровати до того времени, пока ни окончила институт и начала жить отдельно. Как много хотелось получить от жизни, но как мало было возможностей. Не имея отдельной комнаты, была немым свидетелем, всех разговоров между мамой и папой, не давая им таить от меня то, что мне не положено было знать. Но это дало мне возможность сегодня писать эти строки. Папочка начал работать управдомом на Молдаванке, обслуживая улицы Дальницкую и Балковскую, а по вечерам, учился в институте народного хозяйства, который тогда располагался вначале улицы Преображенской, где позже находился Индустриальный институт, а после войны Политехнический. В1933 году, закончив институт, получил диплом агронома – экономиста и по этой специальности проработал всю свою жизнь до ухода на пенсию. Одновременно, начала заниматься и моя мамочка в институте повышения квалификации зубных врачей, для получения диплома врача-стоматолога. Институт находился на улице Пастера, дом 56, где в последствии, находилась районная поликлиника центрального района города, обслуживая, как амбулаторно, так и на дому взрослое население. А в период моего детства, врачи думали, что они знают всё, поэтому им поручали лечить и детей. Об этом расскажу далее. Тогда, когда моя мамочка училась, это была стоматологическая поликлиника, врачи которой обучали своих студентов на примере лечения больных, доверяя им самостоятельно работать, под надзором педагогов. Им приходилось проводить сложнейшие случаи удаления зубов, некоторые виды оперирования, все случаи возможных заболеваний зубов, и их самостоятельное лечение. Мамочка работала с9 часов утра до 3х часов дня, беззаветно любила свою работу, стала прекрасным специалистом, получив хороший опыт и образование, а также диплом врача -стоматолога, работая до последнего дня, пока ни закрыли эту поликлинику. Но устроиться работать врачом в другой поликлинике в городе, никак не удавалось. То-ли не хотели брать из-за того, что была еврейской национальности, то-ли, действительно не было мест, но до конца её жизни, работала летом по селам, мучаясь физически. Зимой приходилось устраиваться врачом санитарным, что было очень тяжело физически, обследуя большое количество объектов, разбросанных в разных местах города. Кроме того, совершенно не любя эту специальность, скучала по своим больным. Как-то, заболев ангиной с высокой температурой, районный врач поставив такой диагноз, через несколько дней отказался от него, заявив, что прозевали дифтерит. Это был наш семейный врач, доктор Зингер. Его заявление, равносильно тому, что сказать о скорой смерти. Как хорошо, что мамочка была врачом, не испугалась, и сразу же вызвала профессора Стефанского, который не сомневаясь, спокойно, поставил диагноз- ангина. Он не сомневался ни на минуту, а мама верила ему, как Богу. Очень скоро выздоровела. Это был профессор, которых осталось очень мало, а после и не было таких. Когда-то имел свою инфекционную больницу, но её же забрали, превратив в городскую инфекционную, где работал, как и раньше, а кто заведовал, я, конечно, не знаю, но уверена, что и четверти его знаний не имел. В период моего детства ещё жили- профессора медицины, которые ставили диагноз заболевания, не прибегая к проверкам, анализам и к другим методам. Их безжалостно смещали, заменяя совсем неопытными, молодыми врачами, которые стали занимать ответственные должности, более высокие, позволяющие проверять и диктовать опытным профессорам. Все были членами партии, большевиками, что привело к тяжелым последствиям. Многие были из сёл, имея очень маленькое общее образование, интеллект, но имели право принимать решения, с которыми знающие врачи не соглашались, иногда даже бросая работу, либо получая взыскания от районных отделов здравоохранения. Всё это не имело бы значения, если бы было кому лечить серьёзные заболевания, которыми многие болели, особенно после голода и свирепствующего сыпного тифа. Знания и опыт врачей, перестали служить критерием, для занимаемой должности. Советской власти нужны были выдвиженцы, как их тогда называли, чтобы их родные были либо рабочими, либо крестьянами, да ещё бедными. А то, что это губило уровень промышленности, лечебных учреждений, не обеспечивало магазины ни продуктами питания, ни промышленными товарами, порождало обнищание страны и его населения, уничтожая здоровье людей и их смертности. Главное- кто был ни кем, тот станет всем! Только таким была возможность учиться, вступать в комсомол, занимать ответственные должности. Комсомолки должны были надевать синюю юбку, белую блузку, красную косынку. Мужчины носили костюмы из материи, которая называлась-парусиной и имела серый цвет, пачкаясь быстро, трудно стиралась и гладилась. Но другого материала просто не было. Туфли мужские изготавливались из белой парусины и чистили их зубным порошком, смешанным с водой, полученная кашица, наносилась на обувь. Вот такая одежда превалировала в быту. В 1932 году начался страшный голод, который привёл к карточной системе на хлеб и другие продукты питания. Норма всего была очень ограниченной. Начались ограбления квартир, а также пассажиров в трамваях и других видах транспорта. Таким образом, мы лишились хлебных карточек на весь месяц, для всей нашей семьи. Карточки вытащили в переполненном трамвае, из внутреннего кармана папиного пиджака, поверх было надето пальто. Мастерство, виртуозность воров- карманников способствовали панике, создавая немыслимые условия для жизни, в унисон правительству, которое не наказывало их, не боролось с такой преступностью. В этот период началось раскулачивание крестьян с высылкой в далёкую Сибирь, высаживая их на полустанках, в заснеженной степи.